Письмо от господина де В. к господину де К.

Милостивый государь,
вы видели и можете засвидетельствовать, как эта безделица была замыслена и исполнена. Светская шутка. Вы принимали в ней участие, как и все прочие; всякий высказывал свои мысли; я же не имел почти никакой иной роли, кроме как положить их на бумагу.
Господин де... сожалел, что Бейль загромоздил свой Словарь более чем двумя десятками статей о Министрах и Профессорах лютеранских либо кальвинистских; отыскивая статью о Цезаре, он наткнулся лишь на Жана Цезария – профессора в Кёльне; а вместо Сципиона нашёл в словаре шесть полных страниц о Герарде Скоппиусе. Почему и заключили, большинством голосов, что Бейля надобно сократить до одного тома в библиотеке Храма Вкуса.
Вы все уверяли меня, что вам было довольно скучно читать историю Французской Академии; что вас мало занимают подробности трудов Баллесдена, Поршера, Бадена, Бодуина, Фара, Колле, Котена и прочих знаменитых особ; и я верю вам на слово. И добавляли, что сегодня едва ли найдётся разумная Женщина, которая не писала бы писем во вкусе Вуатюра. Говорили, что Сент-Эвремон никогда не должен был сочинять стихов и что мы не должны печатать целиком его прозу. Таково мнение просвещённой публики; и я, который всегда находил все книги чересчур длинными, особенно же мои собственные, тотчас сократил все тома до весьма малого числа страниц.
Здесь я был лишь секретарём публики: если те, кто проигрывает свою тяжбу, ропщут, им не пристало сетовать на того, кто записал приговор.
Я знаю, что Политики восприняли эту невинную шутку из Храма Вкуса как посягательство нешуточное. Они полагают, будто лишь злоумышленник может счесть, что у Версальского дворца всего семь оконных проёмов против Двора; и утверждать, что Ле Брён, бывший первым художником короля, не достаточно искусен в колорите.
Ригористы говорят, что кощунственно селить вместе в Храме Вкуса девиц из оперы «Лукреция» и профессоров Сорбонны.
Авторы, о существовании которых никто и не подозревал, вопят о Сатире и жалуются, что выставили напоказ их недостатки, а о великих красотах умолчали; преступление непростительное, которого они не забудут во всю свою жизнь: и называют Храм Вкуса лживым Пасквилем.
К этому прибавляют, будто есть в нас тёмное пристрастие – никого не хвалить без малого словечка порицания; и будто на этом опасном поприще сочинительства мы никогда не упускали случая оцарапать тех, кого ласкаем.
Я в двух словах отвечу на этот упрёк. Кто хвалит всё подряд, тот лишь льстец: истинно хвалит тот, кто хвалит с оговоркой.
Затем, чтобы навести порядок в наших понятиях, как то приличествует нашему просвещённому веку, я замечу, что надобно проводить тонкое различие между критикой, сатирой и пасквилем.
Говорят, что «Трактат об исследованиях» есть книга, которая навсегда останется полезной, и что по этой самой причине из неё надобно исключить всякие шутки и все фамильярности, непригодные для труда столь серьёзного; говорят, что «Мир» есть книга прелестная и особенная, и что досадно находить в ней, будто день – прелестная блондинка, а ночь – красавица брюнетка, и прочие мелкие сладости; вот это, я полагаю, и есть критика.

Что написал Депрео
В поисках автора без изъянов.
Разум говорит: Вергилий; а рифма говорит: Кино.

Это сатира и даже довольно несправедливая во всех смыслах сатира (при всём моём уважении к ней), потому что дурная рифма не может быть настолько хороша, чтобы судить рифмы Кино; и столь же ложно утверждать, будто Вергилий безупречен, сколь ложно говорить, будто Кино начисто лишён естественности и изящества.

Стихи Руссо, Маска Лаверн и прочие ужасы; некоторые сочинения Гакона — вот что поистине зовётся пасквилем, клеветой.

Все Люди чести, которые мыслят, — Критики; Насмешники — Сатирики; Злословы — Клеветники; те же, кто создал со мной Храм Вкуса, бесспорно, не принадлежат ни к насмешникам, ни к злословам.

В конце концов, всё это лишь занимало нас около пятнадцати дней. Идеи сменяли одна другую; всякий вечер мы что-то переменяли; и в итоге получилось семь или восемь Храмов Вкуса, совершенно различных.

В один день мы поселили в нём иностранцев; на другой — оставили исключительно французов. Такие особы, как Маффеи, Поуп, Бонончини, потеряли всё, при обилии неоспоримых достоинств, о чём жалеть не стоит. Как бы то ни было, эта шутка вовсе не предназначалась для огласки.

Одна из самых скверных и самых неверных копий одного из самых небрежных набросков этого пустяка, разошедшаяся по свету, была напечатана без моего согласия; и тот, кто её вывел в свет, кем бы он ни был, совершил большую ошибку.

Ещё большее зло, быть может, — придавать огласке это новое издание: никогда не следует доверять публике свои забавы. Но шутка уже началась и здесь-то как раз и нет верного ответа.

Итак, перед нами новая нелепость; и публика увидит этот лёгкий набросок (ежели он вообще заслуживает сего названия) таким, каким он был сделан в обществе, где умели развлекаться без карт, где возделывали словесность без духа спора, где Искусство сводилось к игре. Мы любили истину больше, чем сатиру, и умели хвалить без лести.

Если бы надлежало составить Трактат о вкусе, мы попросили бы де Котов и Боффранов говорить об Архитектуре, Куапелей — определить своё Искусство началами разума, Детушей — объяснить, в чём заключена прелесть Музыки, Кребийонов — изобразить тот Ужас, который должен оживлять Театр: одного их желания поведать то, что ведомо им самим, уже хватило бы на громадные тома. Но мы ограничились тем, что набросали в общих чертах одни лишь чувства Публики в безделице вроде Письма; я же отвечал единственно за то, чтобы водить пером.

Мне остаётся прибавить слово о нашей юной Знати, которая счастливое время Мира употребляет на развитие Письма и Искусств; этим она выгодно отличается от августейших Вестготов, своих предков, не умевших подписать собственного имени. И если в столь благовоспитанной нации, как наша, ещё сыщутся Варвары и Негодяи, которые дерзают не одобрять столь достойные занятия, можно не сомневаться: дай им волю, они повели бы себя не иначе. Я глубоко убеждён, что тот, кто не развивает в себе талант, попросту его лишён; что нет никого, кто не слагал бы стихов, родись он поэтом, и музыки — родись он музыкантом.

Надобно лишь, чтобы строгие Критики, на чей взгляд в мире нет иной забавы, кроме Ландскнехта и Бириби, знали: придворные Людовика XIV, возвратясь из покорения Голландии в 1672 году, танцевали в Париже в Театре Люлли в Жё-де-пом (Jeu de paume de la Billaire) вместе с Танцовщицами Оперы, — и чтобы никто не смел на это роптать. Более того, я полагаю, молодости должно простить то, на что у неё достало ума в возрасте, когда мы знали один лишь разврат.

Omne tulit punctum, qui miscuit utile dulci.

Кардинал-Оракул Франции,
а не тот Ментор, кто правит сегодня,
справедливый, спокойный, в могуществе своём скромный,
повелитель всего и более ещё повелитель над собой ;
А Нестор, на Пинд взошедший, ему поддержкой был,
Кто вдохновлял Учёных,
Поддерживал во всём, окрылял их всех,
Кто просвещает их и нами правит
Влиянием нежного своего красноречия ;
Этот Кардинал, кто в новом тоне,
в чарующих Стихах мудрость заставляет говорить,
с Вергилием Платона воссоединяя,
Мстителем небес и победителем Лукреция.

Месье кардинал де Полиньяк написал поэму на латыни против Лукреция. Все литераторы знают эти прекрасные стихи, которые начинаются с:

Pieridum si forte lepos ausiera canentes
Deficit, eloquio victi, re vincimus ipsa.

(Если мне и недостаёт изящества поющих Муз,
И в красноречии нас обходят, то мы побеждаем сутью.)

Наконец, кардинал — а его всякий узнает по этому портрету — однажды сказал мне, что желал бы дойти до Храма Вкуса вместе со мной. Он говорил мне, что это место у всех на устах, но мало кто туда захаживает, и путешественники редко дают себе труд его осмотреть. Похвально, что вы внемлете всему, что окружает Бога, которому желаете служить.

Вы взяли его себе в Учителя:
Он им и является или, по меньшей мере, должен им быть.
Но вы воскуряете ему фимиам издалека,
А мы позаботимся о том,
Чтобы дать вам узнать его лучше.

Я поблагодарил Его Высокопреосвященство за доброту и сказал: Монсеньор, я крайне несдержан. Если вы возьмёте меня с собой, я похвастаюсь всем.

Об этом скромном Паломничестве
Меня вскоре попросят
Сочинить большой Труд.
Вольтер же ограничится
Кратким рассказом,
Дурашливой шуткой — не более:
Но рассказ его будут бранить,
При Дворе пойдут перешёптывания;
А в Париже меня примут
За старого странствующего Сказителя,
Что простодушно повествует вам
О том, чего сам не видел и не знал,
И лжёт на каждой Странице.
И если в лукавом своём любопытстве
Какой-нибудь Критик пожелает узнать,
В каких местах, в каком уголке Мира
Выстроен этот божественный Дом, —
Что мне надобно будет ответить?

Кардинал отвечал мне, что Храм находится в Стране Изящных Искусств; что он непременно желал, чтобы я последовал туда за ним и составил свой рассказ с искренностью; что, случись кому слегка надо мной посмеяться, большого вреда в том нет и я при желании сумею отплатить тем же. Я подчинился, и мы отправились.

Любезный Аббат, вы отправились в Путешествие;
Вы, чей Вкус не перестаёт вдохновлять;
Вы, чей ум столь тонок, столь мудр;
Вы, чей пример соблаговолил мне показать,
Какими путями можно, не сбиваясь,
Искать Вкус — бога, которого в Наши дни
Многие Прекрасные Умы силятся избегать.

На пути нашем встретилось несколько препятствий. Сперва мы наткнулись на господ Ordus, Lexicocrassus, Scriverius (Ордуса, Лексикокрасса, Скривериуса) — целую тучу Комментаторов, восстанавливавших тёмные места и сочинявших увесистые Тома по поводу одного-единственного слова, которого они и не понимали.

Там я увидел Дакье, Сомезов —
Мужей, ощетинившихся учёными вздорами,
С пожелтевшими лицами, с глазами красными и сухими,
Сгорбившихся под грудой Греческих Авторов;
Все почерневшие от чернил, в париках из пыли.
Я закричал им издали, через дверцу:
Не собираетесь ли вы в Храм Вкуса,
Дабы отмыться? — Мы, сударь? Вовсе нет.
Это, хвала Небесам, не наша наука;
Вкус — ничто. У нас привычка
Излагать пространно, от пункта к пункту,
Всё, что было помыслено; но сами мы не мыслим.

После столь простодушного признания эти господа обступили карету и непременно желали заставить нас прочесть некоторые отрывки из Диктиса Критского и Метродора из Лампсака, которые, по их словам, Гроновиус искалечил. Мы поблагодарили их за любезность и продолжили путь. Не проехали мы и ста шагов, как увидели Человека, окружённого Художниками, Архитекторами, Скульпторами, Золотильщиками, мнимым Знатоками, Льстецами. Они стояли спиной к Храму Вкуса.

С довольным видом Гордость почивала,
Красуясь на его широком лице;
И мой Крез, похваляясь, говорил сквозь сон:
У меня много Золота, Ума же и того больше:
Меня, пожалуй, примут за истинного Бога Вкуса:
Я ничему не учился, а сведущ во всём:
Я Орёл в Совете, в Делах:
Вопреки Ветрам, Скалам и Корсарам,
В Порту я швартую свой Неф.
Итак, надобно вскорости возвести мне
Великий Дворец, созданный для меня — этим всё сказано, —
Где Изящные Искусства громоздились бы во множестве,
Где всякий день я желал бы собой восхищаться.
Деньги готовы. Наглецы, повинуйтесь.
Сказал — и спит. Тотчас же Сброд
Вокруг него засуетился и взялся за дело.

Некий Каменщик, возомнивший себя Витрувием,
Чертит ему План, перегруженный орнаментом;
Никакого Вестибюля, о Фасаде же и вовсе ни слова:
Но вы получите длинную анфиладу;
Стены ваши будут в два пальца толщиной,
Огромные Кабинеты, Салон без глубины,
Малые Трюмо, Окна на мой лад,
Такие, что их примут за Церковные Порталы;
Всё деревянное, лакированное, резное, позолоченное,
И уж точно вызовет застывшее восхищение Зевак.
Проснитесь, Монсеньор, прошу вас, —
кричал Художник, — полюбуйтесь же изделием
Моего таланта. Рафаэль никогда
Не ведал Искусства украшать Дворец.
Я тот, кто умеет облагораживать Натуру:
Я покрою Плафон, Свод, Архивольт
Сотней Маго, выделанных с особым тщанием,
В пус или два величиной — чтобы видно было издали.
Крез просыпается, смотрит, записывает,
Невпопад и кстати, правит, одобряет, исправляет.
Рядом с ним — малый Охотник до редкостей,
С лорнетом в руке, говорил: Обратите взор,
Взгляните сюда, это для вашей Часовни;
Положитесь на моё слово, купите эту Картину:
Это Бог-Отец во славе своей вечной,
Галантно написанный во вкусе Ватто.
А между тем мошенник - Книготорговец,
Наёмный искатель поживы среди Изящных умов,
Ловкий продавец глупости и ветра,
С улыбкой на хитрой мине,
Отмерял ему Книги на сажени;
Ибо Монсеньор, превыше всего, весьма учён.

Я полагал, что, оставив позади эту мелкую неприятность, мы доберёмся до Храма без дальнейших помех; но дорога оказалась опаснее, чем я думал. Вскоре мы наткнулись на новую засаду.

То был Концерт, который давали в загородном доме, расположенном столь же несуразно, сколь и был выстроен. Хозяин Дома, завидев издали Карету Кардинала и зная, что Его Превосходительство прибыл из Италии, явился просить его на Концерт. В немногих словах он наговорил много дурного о Люлли, Детуше и Кампра и заверил, что на его Концерте не будет никакой Французской Музыки. Кардинал тщетно доказывал ему, что Музыка Итальянская, Французская и Латинская — все хороши, каждая в своём роде; что нет ничего смехотворнее итальянской оперы, спетой на французский лад, кроме разве что французской, спетой на лад итальянский. Ибо, — сказал он ему голосом любезным, созданным, дабы украшать собою Разум:

Природа, плодовитая, изобретательная, мудрая,
Ко всем Людям; но на разные тоны.
Как дух каждого народа — в языке его;
Звуки и ударения, к голосу прилаженные,
Руками Природы размечены точно:
Слух верный и тонкий разницу угадывает.
В тоне Французов следует петь во Франции:
В Законах нашего вкуса Люлли сумел найти своё место;
Он украсил наше Искусство, не меняя его.

На эти мудрые слова мой Субъект ответил, качая головой: Проходите, проходите, говорит он, сейчас вам представят новинку. Пришлось войти, и вот его Концерт начинается.

Великого Люлли двадцать фанатичных Соперников,
Ещё более враги Искусства и Здравого Смысла,
Коверкали, на крикливой манере,
Французские Стихи, поют по-Итальянски:
Заика косоглазый, лорнируя, млел;
И некий Фат, упоённый своим убором,
Красуясь перед зеркалом, блеял, мурлыкал;
И дирижёр, фальшиво отбивая такт,
Кричал браво, когда все фальшивили.

Мы скоро ушли. Лишь пройдя сквозь множество подобных приключений, мы наконец добрались до Храма Вкуса.

Некогда; в Греции заложили
Прочный и вечный фундамент:
Затем до Небес вознесли
Вершину этого милого Храма.
Вся Вселенная курила ему фимиам.
Римлянин, долгое время непобедимый,
В этой обители укротил сам себя;
Ласковый Победитель, он сложил там
Своё несносное Варварство.
Мусульманин, более неумолимый,
Захватил Храм и разрушил его.
В Италии снова собрали
Все обломки, что Вероломный
С яростью разметал.
Вскоре Француз Первым дерзнул
Выстроить новый по этой модели.
Его Потомство презрело
Столь прекрасную архитектуру.
Пришел Ришелье и восстановил
Храм, покинутый ими.
Людовик Великий украсил его.
Кольбер, его верный Министр,
В Святилище привлёк
Изящных Искусств бессмертную труппу.
Ревнивая Европа восхитится
Этим Храмом в его обновлённой красоте;
Но я не знаю, долго ли это продлится.

Теперь было бы самое место подробно остановиться на устройстве этого Здания и поговорить об Архитраве и Архивольте, если бы я поставил себе целью остаться без читателей.

Давайте избегать долгого словоблудия
Господина де Фелибьена,
Кто изящно топит Ничто
В мешанине красивого языка.
Это драгоценное Строение
Вовсе не обременено древностями,
Которые наши Готические Предки
Нагромождали по стенам
Своих Храмов, грубых, как они сами.
Нет в нём помпезных недостатков
Часовни Версаля,
Этой пышной Безделушки,
Слепящей глаза Народу
И вызывающей смех Знатока.

Гораздо легче сказать, чем Храм не является, чем сказать, что он есть. Я добавлю лишь, чтобы обойти затруднение:

Простота его в благородстве Архитектуры.
Каждое украшение, на своем месте,
Кажется, что без них невозможно :
Искусство скрывалось в нем под видом Природы.
Довольный взгляд охватывал всю его структуру,
Ничто не удивленный, всегда очарованный.

Храм был окружен толпой Виртуозов, Художников и Судей всех мастей, которые стремились войти, но не входили.

Ибо Критик, взглядом суровым и справедливым,
Храня Ключи от этой августейшей Двери,
Железной рукой гордо отталкивал
Готский Народ, без устали рвавшийся вперёд.

Мы гнали прочь всех этих тёмных Сатириков, тайно сочиняющих дурную Критику на хорошее Произведение; мелких Насекомых, о чьём существовании мы догадываемся лишь по усилиям, которые они прилагают, чтобы ужалить. Хлопотливых и праздных Придворных, вкладывавших весь свой немалый вес в бесполезные козни против новой Пьесы, отсылали восвояси.

Мятежные Клики
Этих так называемых Прекраснодушных,
Что брали под защиту в Париже
Прадонов и Скюдери,
Против бессмертных Писателей
Корнелей и Расинов.

Остерегайтесь этих несправедливых и опасных Людей, Врагов всего достойного, искренне ненавидящих то, что имеет успех, какого бы рода оно ни было: они позавидовали бы и Рокруа, доставшемуся Великому Конде, и Дени — Виллару, и «Полиевкту» — Корнеля; они истребили бы Ле Брена за то, что он написал картину «Семья Дария». Их уста источают злословие и клевету: они говорят, что «Телемах» — это Пасквиль на Людовика XIV, а «Эстер» — Сатира на Министерство; они дают новые Ключи к Ла Брюйеру; они заражают всё, к чему прикасаются.

Гордость породила в них крайнюю Зависть.
Мидасам Франции они затмевают взор.
Фат аплодирует им ; Негодяй их поддерживает :
И опустошенные Искусства расходятся вдаль от них,
В слезах, которые осушит лишь Справедливость.

Все они разбежались при виде Кардинала и Аббата де Ротелена, ибо, как и должно, испытывали к ним неприязнь. Их поспешное бегство открыло место зрелищу более приятному: толпа Авторов всех состояний теснилась у дверей. Один приносил новый Роман; другой — Речь для Академии; третий — маленький Сборник Стихов, напечатанный с долгой Апробацией, о чём Публика ничего не знала. Этот являлся вручить Пастырское Послание изысканным слогом и очень удивлялся, что мы начинаем смеяться, вместо того чтобы просить его Благословения. Я Преподобный отец... — говорил один. Дорогу Монсеньору... — кричал другой.

Один Резонёр пронзительным фальцетом
Кричал: «Господа, я честный судья,
Что вечно говорит, спорит и перечит;
Я пришёл освистать всё, чему аплодируют».
Тут явилась Критика и сказала ему:
«Друг Бардус, вы великий Мастер;
Но не войдёте в это милое Место:
Вы явились сюда фрондировать нашему Богу;
Довольствуйтесь тем, что не знаете его».

Отвергнутый господин Бардус принялся произносить длинную речь против Существования Бога Вкуса: он уверял, что этот Бог — всего лишь химера; он предлагал, он делил, он подразделял, он различал, он подводил итоги; никто его не слушал.

Среди потоков бессмысленной Толпы,
От этой Паперти упорно отгоняемой,
Тихонько приближался Ла Мотт Удар,
Который говорил тоном Святоши:
«Откройте, Господа, это мой Эдип в прозе.
Стихи мои жёстки, согласен; но сильны содержанием.
Прошу вас, откройте; я желаю с Депрео
Против Стихов со вкусом поспорить в паре слов».

Критика признала в нём Автора разумного по мягкости его манер, а Переводчика «Илиады» — по твердости его Стиля. Она поставила его на время между Шапленом и Демаре, которые уже пятьдесят лет злословили о Вергилии и Гомере у дверей Храма.

В этот миг подоспел ещё один Стихоплёт, поддерживаемый двумя маленькими Сатириками. Вид у него был полный уверенности, и он удивлялся, что ему медлят открывать.

Стихи Руссо.
Я пришёл, сказал, чтоб подарить улыбку и веселье,
Смейтесь надо мной, я в забавах жизнь провёл,
И до четырёх дня занимался невесть чем.

— Что я слышу? — воскликнула Критика. — Это я, — отвечал Рифмоплёт. Я прибыл из Германии, чтобы увидеть вас, и выбрал для этого Весенний Сезон:

Стихи Руссо.
Ибо юные Зефиры своим горячим дыханием
Растопили ледяную корку вод.

Чем дольше он говорил этим языком, тем плотнее затворялась дверь. Итак, меня всё же пропустят, — продолжал он.

Стихи Руссо.
Для водяной Лягушки,
Которая из глубины маленькой груди
Выводит вместо всякой музыки:
Брекеке, коакс, коакс, коакс, коакс?

— Ах, Боже мой! — воскликнула Критика. — Какой ужасный жаргон! — Она велела отворить дверь, чтобы взглянуть на Аномалию, издававшую столь странный крик. Каково же было её удивление, когда все сказали ей, что это был Руссо! Она поспешно захлопнула дверь. Отчаянный Рифмоплёт кричал ей в своей Маротической Манере.

— Ах! Проявите же чуть меньше суровости.
Я близок к вашему признанию.
Признайте мой нрав и мой стиль,
Вот Стихи против всех моих Друзей.
О вы, Критика, о вы, полезная богиня,
Это вами я был вдохновлён.
Во всех краях, во все времена ненавидимый,
Отныне лишь в вас моё убежище.

При этих словах Критика велела отворить Храм, приняла вид Судьи и обратилась к Цинику.

Руссо, ты слишком плохо меня знал,
Никогда моя искренняя простота
Твоим Писаньям не сопутствовала.
Не притворяйся, что тебя вдохновляет Бог,
Когда твой разум одержим
Одним лишь Демоном Сатиры.
За некоторые Куплеты Песен
И за донельзя скверный Скандал
Твоя кусачая Муза запрещена.
Но справедливый Аполлон
Твою ярость покарал ещё вернее:
Он отнял у тебя тот малый гений,
Которым, по твоим словам, тебя и одарил;
Он лишил тебя гармонии;
И ныне у тебя не осталось ничего,
Кроме слабости и мании
Вопреки ему крючкотворить ещё
Тудески, которые он отрицает.

Ла Мотт всё это слышал и смеялся, но не слишком громко и сдержанно. Руссо с яростью упрекал его во всех дурных Стихах, которые этот Академик написал за свою жизнь. Вспомни роковой Корнет, — говорил Руссо с горькой усмешкой. Ах! не забудьте яйцо, сваренное в скорлупе, — мягко отвечал Ла Мотт. Спор затянулся бы надолго, если бы Критика не призвала их к молчанию и не сказала им: Послушайте: возьмите оба в руки ваши первые Сочинения и сожгите последние. Руссо, поставьте себя выше Ла Мотта в Стихосложении; но всякий раз, когда речь заходит о Духе и Разуме, вы будете стоять далеко позади. Ни тот, ни другой не остались довольны этим решением.

Ла Мотт.

Ах! Я знаю ваши Экивоки;
И отсылки к яйцу в скорлупе.
Руссо.

Я присутствовал при этой Сцене. Критика заметила меня. Ага! — обратилась она: — вы довольно дерзки, раз вошли! Я отвечал со смирением: Опасная Богиня, я здесь лишь по велению этих Господ; я никогда не осмелился бы прийти один. Я согласна, — сказала она, — терпеть вас здесь из уважения к ним; но постарайтесь извлечь пользу из всего, что здесь происходит.

Прежде всего, воздержитесь от насмешек
Над Авторами, которых вы видели;
Сотня неизвестных маленьких Соперников
Тотчас же закричали бы о Сатире.
Исправляйте себя, не поучая их:
Придайте больше Интриги Бруту,
Больше Правдоподобия Заире;
И, поверьте мне, не забывайте впредь,
Что вы сделали с Артемирой.

Я видел, что она намеревалась сказать больше; она уже заговорила о некоем Филоктете; я уклонился и пропустил вперёд Человека, который стоил больше, чем Руссо, Ла Мотт и я.

Это был мудрый Фонтенель,
Кто, окружённый Изящными Искусствами,
Отражался в них на свой манер
Кристальной ясностью и новизной.
С Планеты, вставая на крыло,
В тот миг он возвращался
В те края, где Вкус держал
Великий Престол своей Империи.
С Кино он шутил;
С Мераном рассуждал;
Лёгкой рукой он брался
За Циркуль, Перо и Лиру.

Многие Литераторы возмутились, завидев Человека, против которого они сочинили столько Эпиграмм. Как! — сказал один из них, — Хороший Вкус потерпит в своём Храме Автора «Писем Шевалье д'Эр...», «Осенней Страсти», «Лунного Света», «Влюблённого Ручья на Лугу», «Аспара», «Эндимиона»... Нет, — сказала Критика, — не Автора всего этого вы видите. Вы видите автора Миров, Шедевров которые должны были вас научить; о Фетиде и Пелее, об Опере, способной пробудить вашу зависть; «Истории Академии Наук», которую я желала бы, чтобы вы услышали.

Затем, обратившись к строкам любезного Толкователя Философии: Я не стану попрекать вас, — говорит она, — некоторыми Плодами вашей юности, как это делают завистливые Циники. Но я — Критика; вы — у Бога Вкуса; и мой долг — сказать вам, что

Ваша Муза мудра и смешлива,
Ей следовало бы любить Искусство немного меньше.
Не портите её румянами:
Её цвет достаточно ярок.

Последуйте моему совету: он исходит от Бога Вкуса, от Критики и от Публики. А пока займите место между Лукрецием и Лейбницем.

Я спросил, почему здесь Лейбниц. Мне ответили: за то, что сочинил довольно хорошие Стихи на Латыни, хоть и был Метафизиком и Геометром; Критика терпит его на этом месте, дабы смягчить этим примером суровый нрав большинства его Собратьев.

Что до Лукреция, он сперва покраснел, увидев Кардинала — своего Врага. Но едва услышав его речи, полюбил его; он бросился к нему, обнял, признал свои заблуждения; он говорил ему прекрасными Стихами на Латыни, которые я передаю здесь довольно дурными Стихами на Французском:

Слепец, каким я был! Я думал, что вижу Природу;
Я шёл во тьме, ведомый Эпикуром;
Я почитал как Бога этого надменного Смертного,
Что вёл войну с Небесами и свергал Богов.
Душа казалась мне слабой искрой,
Которую ночь тревог рассеивает в воздухе.
Ты победил меня, я уступаю; и Душа бессмертна,
Так же как Имя твоё, твои Сочинения и мои Стихи.

Кардинал отвечал Лукрецию на Языке этого Поэта. Все Поэты Античности, слушавшие его, приняли его за древнего Римлянина; но вёл он себя как Француз.

И наконец, после этих приятных промедлений, посреди Изящных Искусств, Муз и самих Удовольствий, мы достигли Алтаря и самого Трона Бога Вкуса.

Я вижу Бога, которого напрасно призываю;
Бога прелестного, которого не видят,
Ища его усердно;
Бога, которому не служат,
Когда с усердием ему поклоняются;
Которого Ла Фонтен даёт почувствовать,
И которого Вадиус всё ещё ищет.
Он так любезен дать подсказку
О Грациях, простых и наивных,
Которыми Франция должна гордиться;
О Грациях, острых и живых,
Которым прозорливые Народы
Часто желали подражать;
Которые не в плену у Искусства;
Которые некогда царили при Дворе,
И которым Природа и Любовь
Дали жизнь на наших берегах.
Он вечно окружён
Их добродушной и лёгкой Труппой:
Их руками он обряжен,
С ними вместе он жаждет угодить.
Они же сами его короновали
Диадемой, которую на Парнасе
Некогда сотворил Аполлон,
Лавром божественного Марона,
Плющом и Миртом Горация,
И Розами Анакреона.
На его челе царит Мудрость.
Вид его нежен и тонок.
Любовь поселила в его глазах
Чувственность и Проницательность.
Ле Мор пела у его Алтаря.
Пелисьер рядом с ней выражал
Всю нежность Люлли.
Полная грации и плавности,
Салли кружилась по Храму,
Каждым па, ведомая точностью.
Лёгкая и сильная в своей гибкости,
Резвая Камарго прыгала,
Под блестящие звуки веселья,
И Ребеля, и Муре.
Куврер подхватила декламацию,
С божественной грацией,
Которая некогда добавляла
Новой прелести творениям Расина.
Мудрый Ролли отступал
От чарующей толпы;
В глубине Храма он диктовал
Несколько уроков Юности;
И несмотря на суровую мудрость
Морали, которую он проповедовал,
Несмотря на его Рясу, его слушали:
Вещь довольно редкая в его Роде.
Под сводом Кабинета,
Который Жирардон и Ле Пюже
Украшали своей скульптурой,
Пуссен спокойно расписал,
Ле Сюэр встал между ними,
Ле Брен рисовал горделиво;
И Бог, который пристально следил
За их свободной и уверенной руки,
Одобряя, ворчал,
Что их учёной живописи,
Несмотря на все усилия, недостаёт
Колорита Природы.
Под его взглядом шаловливые Амуры
Оживляли учёные мазки
Кистью, которую их руки
Обмакивали в яркие краски
С палитры Рубенса.

В том же Кабинете, посвящённом современным Фидиям и Апеллесам, взращивали иное Искусство, изобретённое в Италии и доведённое до совершенства во Франции; то Искусство, что умножает и славит в веках Картины, и способно выразить всё без помощи Красок. Здесь можно видеть Собрание Эстампов со всех прекрасных Картин, какие есть во Франции.

Кроза руководит рисунком:
Он направляет знающий резец
До точной Гравюры,
Которая прилежной рукой
Увековечивает на меди
Блаженную грацию Де Булоня
И мудрый дух Пуссена.

Перед нами Модели наших самых прекрасных Построек. Кольбер, Ценитель и Покровитель всех Искусств, собрал вокруг себя Знатоков. Всем расточал похвалы Кардинал де Полиньяк в Салоне Мария (Salon de Marius), который он раскопал в Риме и которым только что украсил Францию.

Кольбер часто останавливал взгляд на прекрасном фасаде Лувра, за авторство которого до сих пор спорят Перро и Ле Во. Он сожалел, что столь прекрасный Памятник погибает, так и не будучи закончен. Ах! — говорил он, — почему Природа допустила, чтобы Версальский дворец стал фаворитом без всяких заслуг, тогда как с Лувром можно было бы сравняться вкусом с Римом древним и современным!

На Алтаре мы видим План Люксембургского дворца; и тот Портал, столь благородный, что ему недостаёт Места, Церкви и Почитателей; Фонтан, бывший Шедевром Вкуса во времена невежества; триумфальную Арку, которой восхищались бы в Риме и которая под именем Ворот Сен-Дени теряет все свои достоинства для большинства Парижан. Однако Богу угодно было возвести Модель идеального Дворца. Он соединил в нём Архитектуру Шато Мезон, интерьер Отеля де Лассе — расположение, пропорции и убранство которого он сам подсказал любезному Владельцу этого Здания, — и ко всему добавил несколько удобств. Я спрашивал себя: почему во Франции меньше хороших Архитекторов, чем хороших Скульпторов. Кардинал, сведущий во всех Искусствах, соизволил ответить мне так. Во-первых, Скульпторы и Художники обладают полной свободой своего гения; Архитекторам же часто мешает земля, а ещё больше — прихоть Владельцев. Во-вторых, Скульпторы и Художники, создавая гораздо больше Работ, имеют больше возможностей исправлять себя. Сотня Избранных могла нанять кисть Пуссена, Жувене, Сантерра, Булоня и Ватто, и ныне наши Художники работают на простых Горожан. Но надобно быть Королём или Суперинтендантом, чтобы увидеть гений Монсара или Дебросса. И наконец, успех Художника заключён в Рисунке его Картины, Скульптора — в Модели на земле: Архитектурная Модель, напротив, вводит в заблуждение, ибо здание рассматривают издалека, с большого расстояния, что создаёт иной эффект, и воздушная перспектива лишь искажает пропорции. Одним словом, рельефный План Постройки, как и большинство Механизмов, совпадает с истиной лишь в малом.

Осмотрев Кабинет, где Архитектура, Скульптура, Живопись раскрывают свои прелести, мы прошли в ту часть Храма, где собираются прославленные Люди, именуемые Прекрасными Умами.

Среди известных Писателей Павийоны, Бенсерады, Пелиссоны, Сегре, Сент-Эвремоны, Бальзаки, Вуатюры, как мне показалось, не занимали первых мест. Некогда они блистали здесь, — сказал мой Проводник, — пока не настали дни Изящной Словесности. Мало-помалу они уступали свои места действительно Великим Людям; ныне от них остались лишь посредственные фигуры. В самом деле, большинство обладало лишь духом своего времени и ничем не могло передать себя грядущему Потомству.

Уже от их слабых Сочинений
Померкло Изящество.
Их ещё причисляют к Прекрасным Умам,
Но исключили из числа Гениев.

Говорят, однажды Сегре захотел войти в Храм, прочитав Депрео следующие Стихи:

А силён ли Сегре в Эклоге, чтобы наполнить очарованием её леса.

Но Критика, прочтя, на его беду, несколько страниц его Энеиды и Георгики, переложенных Французскими Стихами, отказала ему во входе, а на его место пропустила Мадам де Лафайет, поставившую имя Сегре под «Заидой» и «Принцессой Клевской».

Пелиссон пребывает в Храме благодаря Истории Франш-Конте, однако ему не прощают ребячеств, допущенных в Истории Академии, и глупостей, выданных за Острословие.

Кроткий, но слабый Павийон ухаживает за Мадам Дешульер. Неровный Сент-Эвремон ни с кем не смеет говорить о Стихах. Вуатюр и Бенсерад оба ищут Ума, а находят лишь колкости и игру слов, от которых сами же мгновенно краснеют; меж тем как Бальзак, стоя одиноко под сводом и никем не слышимый, до потери дыхания декламирует свои длинные напыщенные фразы.

Кардинал и его Друг искали Графа де Бюсси, державшегося в стороне с видом оскорблённой Гордости. Вместо него подбежала любезная, простая Мадам де Севинье.

Она говорит, что её дорогой Кузен,
Человек разумный, но немного тщеславный,
Кто рукоплещет себе и любит себя
До того, что кажется надоедливым,
Его плохо принимают в приличных местах
За то, что тоном величавым
Столь часто говорит о себе.
Но его Сыну, его любезному Сыну,
Всегда рады среди нас.
Именно его в Париже почитали
Душой хорошего общества;
Тот, чья любезная беседа
Над нашими сердцами так властна;
Кто без лести и без злословия,
Никогда ни на что не притязая,
Сам того не думая, говорит так же хорошо,
Как его Отец думал, что пишет.

Я вижу, как вступает сюда
Блистательный Аббат де Шолье,
Который пел, вставая из-за стола.
Он дерзал обхаживать Бога,
В тоне фамильярном, но любезном.
Его живое воображение
Расточало в сладком опьянении
Красоты без изъяна,
Слегка оскорблявшие правила,
Но дышавшие страстью.

Ла Фар в изнеженности
И настроив свою Лиру на тон ниже,
Пел подле своей Возлюбленной
Несколько Стихов без точности,
Что услаждали слух, и утомляли
Подсказки толстого Селадона.

Бог очень любил этих двух Господ, и особенно Ла Фара, который ничто не ставил себе в заслугу и даже предостерегал своего друга Шолье, чтобы тот считал себя лишь первым из нерадивых Поэтов, а не первым из хороших Поэтов, как Аббат чистосердечно о себе полагал.

Шапель находился среди них; Шапель, более распутный, чем утончённый, более естественный, чем вежливый, лёгкий в своих Стихах, вольный в своих мыслях, небрежный в своём слоге; он вечно обращался к Богу Вкуса на одну и ту же рифму. Утверждают, что Бог ответил ему однажды:

Обуздайте вашу страсть
К этим нанизанным слогам,
Что красовались у Ришелье
И освистывались мудрыми Умами,
Весьма часто без выдумки,
С излишеством изрекая
Пустяки удвоенными рифмами.

И я полагаю, что мне не помешало бы последовать этому совету.

Шапель, Шолье, Ла Фар, Сент-Эвремон беседовали со знаменитым Герцогом де Ларошфуко и Мадам де Лафайет. Эти беседы не имеют ни жеманства Отеля Рамбуйе, ни шума, царящего среди наших юных Вертопрахов.

Там равно умеют избегать
Жеманства, Педантизма,
Напыщенного вида Силлогизма,
И сумасшедшего вида Горячности.
Там с грацией в союзе
Истинное Знание с Игривостью,
А Справедливость с Остроумием.
Разум принимает сотню обличий;
Там заставляют отпускать, возвращать, выдерживать
Сотню черт любезной насмешки:
Здравый Смысл, страшась наскучить,
Прячется под Шуткой.

Там исследуют, угодны ли Искусства более при Монархии, нежели при Республике: Можно ли сегодня обойтись без помощи Древних: Не слишком ли умножилось число Книг: Не исчерпаны ли Комедия и Трагедия. Устанавливают, в чём истинное различие между Человеком Таланта и Человеком Ума; между Критиком и Сатириком; между Подражателем и Плагиатором. Порой даже позволяют одному и тому же лицу говорить подолгу, но случается это крайне редко. К счастью для меня, в этот миг все собрались вокруг прославленной Нинон Ланкло.

Нинон, столь превозносимая,
Что соединила столько честности
С милым талантом быть непостоянной,
Вела тогда с весёлостью
Речь о Сладострастии,
Об Искусстве и Утончённости,
Что делают наименее гордую Красавицу
Достойной уважения в её слабости.

Пока я внимательно слушал её Проповедь, двое моих строгих Проводников забавлялись беседой об Изящной Словесности с несколькими Иезуитами.

Всякий Янсенист скажет, что Иезуиты повсюду суют свой нос; но правда в том, что Бог Вкуса обучил многих из этих Отцов; он принимает их так же хорошо, как и их Врагов, и довольно забавно видеть здесь Бурдалу, беседующего с Паскалем о великом Искусстве соединять Красноречие с Рассуждением.

Позади них стоял точный и утончённый Буур, он отмечал на Табличках все погрешности языка и все мелкие небрежности, ускользавшие от Бурдалу и Паскаля. Кардинал де Полиньяк не мог удержаться, чтобы не сказать Отцу Бууру:

Отриньте придирчивого Цензора
Скрупулёзное усердие:
Полюбим удачные погрешности
Их мужественного и свободного Красноречия.
Мне милее блуждать с ними,
Чем идти, придирчивый Цензор,
Вымерять слова до своего баланса.

Это было сказано с гораздо большей учтивостью, чем я способен передать; но мы, прочие Поэты, часто бываем весьма неучтивы ради удобства рифмы. Отец Буур отвечал ему: Позвольте мне продолжить мои скромные наблюдения. Великих Людей и надо критиковать, чтобы малые огрехи, совершаемые ими против Правил, не служили Правилом для малых Писателей. Следует отмечать недостатки Пуссена и Лесюэра, а не Рау и Виньона; и как только ваш «Анти-Лукреций» будет напечатан, будьте уверены в моей критике.

Что ж, исследуйте, придирайтесь, сколько вам угодно, — сказал, проходя мимо, молодой Герцог, возвращавшийся с Проповеди Нинон и, казалось, глубоко ею проникнутый; — что до меня, я не в силах нынче что-либо порицать.
Этот Человек, столь снисходительный после проповеди Нинон,

Тот, чей живой, любезный и легкий ум,
В сверкающем полете устремлялся попеременно
От Храма Изящных Искусств к Храму Любви;
Но сколько же слаще был ему последний приют.
Руками Грации представленный
Германии, Италии,
Он очаровал мягкосердечную Европу,
Ту, что страшилась его Дяди.

Его принимают в Храме Вкуса даже лучше, чем хвалёного Дядю, который возродил во Франции Изящные Искусства той же рукой, какой низверг и истребил всех своих Врагов. Этот грозный Министр — внушающий страх, ненависть, зависть, чрезмерное восхищение всем Дворам и своему собственному, — внушает опасение даже в Храме Вкуса, Чьим Реставратором он является. Всякий миг боятся, как бы ему не взбрела фантазия впустить сюда Шаплена, Колле, Фарета и Демаре, с которыми он некогда сочинял дурные Стихи.

Когда я увидел, что Кардинал де Ришелье не пользуется всеми привилегиями, я воскликнул: Стало быть, и здесь как повсюду, сердечная склонность всегда одерживает верх над благодеяниями! Тут я услышал, как кто-то мне сказал:

Устанавливать, сохранять, направлять, прекращать всё,
Давать Мир Свету или закреплять Победу,
Вот что привело меня в Храм Славы,
Гораздо быстрее, чем в Храм Вкуса.
Я ясно вижу, что в этом Святилище
Влияние Министерства,

Честь покровительствовать Изящным Искусствам, которые лелеешь,

Но в которых едва ли смыслишь,
Блеск, интриги, влияние,
Не могут сравниться с обаянием Ума,
Ни со прекрасным Даром нравиться.

Дар нравиться значит всё; это он в Храме даёт Автору одной Песни первенство перед Составителем ста Томов; это он ставит почти на тот же уровень, что и Прославленных, этих мудрых и счастливых Мужей,

Кто в лоне Искусств, Света и Досуга
Провёл лучшие мгновения своих дней,
Принимая и даря удовольствие,
Был способен петь и писать:
Но чтобы пребывать в этом Храме и иметь в нём успех,
Что у них есть? Они были любезны.

Именно среди этих Сладострастников и Художников я встретил лёгкого, мудрого, приятного Ла Фе. Счастлив тот, кто сумел бы провести, как он, последние годы своей жизни! То сочиняя лёгкие и полные изящества Стихи, то слушая чужие без зависти и презрения; открывая свой Кабинет всем Искусствам, а свой Дом — одним лишь Людям хорошего общества. Сколькие Частные лица в Париже могли бы уподобиться ему в распоряжении своим состоянием? Но им недостаёт Вкуса; они наслаждаются пресно и умеют лишь быть богатыми.

Насладившись беседой этих любезных Людей, отправились взглянуть на Библиотеку. Само собой разумеется, мы не нашли там

Ни любопытного и странного скопления
Гнилых Манускриптов,
Ни бесполезной и редкой вереницы
Писателей, которых никогда не читали.
Но Музы сами
Поместили в свой ряд тех Авторов,
Которых читают, ценят и любят,
И чья высочайшая мудрость
Не имеет ни избытка, ни недостатка цветов.

Почти все Издания исправлены и сокращены рукой Муз. Три четверти Рабле, по меньшей мере, отосланы в синюю Библиотеку; остальное же, сколь ни причудливо, порой всё же вызывает смех у Бога Вкуса. Маро, у кого лишь один стиль и кто поёт на один лад и Псалмы Давида, и чудеса Аликс, сведён к пяти или шести страницам. У Вуатюра и Сарразена на двоих не более шестидесяти страниц. Вся сила Ума Бейля заключена в одном Томе; и этот рассудительный Философ, этот просвещённый Судья стольких Авторов и стольких Школ, вероятно, не составил бы и одного фолианта, если бы писал лишь для себя, а не для Книготорговцев.

Сент-Эвремон, кто столь тонко говорит о Религии, столь основательно — о Пустяках, и кто пишет столь длинные Письма прекрасной Мадам Мазарини, заперт в одном весьма малом Томе; притом вы не найдёте там беседы Отца Канея, принадлежащей Шарлевалю.

«Венецианский заговор», единственное Сочинение, способное сделать имя Аббату де Сен-Реалю, стоит рядом с Саллюстием. Нет ещё Писателя-Француза, которого Музы могли бы поставить рядом с Тацитом.

Француза, которого Музы могли бы поставить рядом с Тацитом.

Наконец, нас провели внутрь Святилища. Там Тайны Бога были мне открыты. Там я увидел то, что должно послужить примером Потомству: малое число Великих Людей делали там то, чего никогда не делали при жизни; они видели и исправляли свои ошибки.

Ла Брюйер смягчал в своём слоге, нервном и своеобычном, жёсткие и натянутые обороты, какие у него встречаются. Любезный Автор «Телемака» вычёркивал подробности и повторы из своего нравоучительного Романа и зачёркивал Название «Эпическая Поэма», даваемое ему иными Ревнителями; ибо он искренне признаёт, что Поэмы в Прозе не существует.

Боссюэ, единственный Француз, истинно красноречивый среди стольких хороших Писателей в Прозе, кто по большей части лишь элегантны; Боссюэ соглашался вычеркнуть некоторые фамильярности, ускользнувшие от его обширного и лёгкого гения и обезображивающие красоту его Надгробных Речей.

Тот великий, Тот возвышенный Корнель,
Кто нравился нашему слуху гораздо менее,
Нежели нашему разуму, который он поражал;
Тот Корнель, кто рисует карандашные наброски
Души Августа, Цинны,
Помпея и Корнелии;
Бросал в огонь свою Пульхерию,
Агесилайя и Сурена;
И жертвовал без сомнений
Всеми своими несчастными Детьми,
Увядшими плодами своей Старости.
Более чистый, более изящный, более нежный,
И обращающийся ближе к сердцу,
Привязывающий нас, не поражая,
И никогда себе не изменяющий,
Расин рассматривает Портреты
Баязета, Ксифареса,
Британника, Ипполита:
Он едва различает их черты;
Все они имеют одно достоинство;
Нежны, галантны, кротки и сдержанны;
И Любовь, что следует за ними,
Принимает их за Французских Придворных.
Ты, Любимец Природы,
Ты, Ла Фонтен, чарующий Автор,
Кто, бросая вызов рифме и размеру,
Столь небрежный в своём украшательстве,
Лишь умножал этим прелесть:
О твоих неподражаемых Сочинениях
Скажи нам, каково твоё суждение;
Дай нам критерии судить
О твоих Сказках и твоих Баснях.

Ла Фонтен, сохранивший наивность своего нрава и соединявший в Храме Вкуса просвещённую разборчивость с тем верным чутьём, каким обладал при жизни, отбрасывал первые и последние из своих Басен, сокращал свои Сказки и вырывал более трёх четвертей из толстого Собрания посмертных Сочинений, напечатанного теми Издателями, что живут глупостями Мёртвых.

Там царил Депрео, их Наставник в Искусстве писать;
Он, кто вооружил Разум стрелами Сатиры;
Кто, давая Наставление и Пример разом,
Подчинил цветение Аполлона строгим Законам.
Он осматривал своих Детей суровым взглядом:
Краснел, что приходится Отцом унылой Двусмысленности;
Смеялся над слабыми и жёсткими мазками,
Которыми сам обезобразил Победителя Намюра:
Он сам их стирает и, кажется, ещё говорит нам:
Или познайте себя, или остерегитесь писать.

Депрео, по прямому повелению Бога Вкуса, мирился с Кино, кто был Поэтом Граций, как Депрео — Поэтом Разума.

Но суровый Сатирик
Обнимал, ещё ворча,
Этого любезного и нежного Лирика,
Который прощал его, смеясь.

— Я не соглашусь с вами, — твердил Депрео, — пока вы не признаете, что в этих столь приятных Операх много жеманства.
— Что ж! Да, признаю, — отвечал ему Кино. — Но признайте и вы, что вам никогда не создать ни Атиса, ни Армиды.

В своей строгой красоте
Оставайтесь правдивы, точны, разумны;
Пусть ваши Творения внушают уважение,
Мне же позвольте оставаться пленительным.

Очарованный всем увиденным и вне себя от восторга, обходя это священное Место, я вдруг заметил, что стою перед Мольером. Я обратился к нему с этой скромной похвалой:

Элегантный, но холодный Теренций -
Лишь первый из Переводчиков.
Ты же был истинным Живописцем наших Нравов,
И Вселенной, и самой Франции.
Наши слишком напыщенные Придворные,
Наши Буржуа, полные предрассудков
И столь обремененные Смешным,
Приходили к тебе, чтобы узнать себя;
И ты бы наверняка исправил их,
Если бы человеческий Разум вообще можно было исправить.

Ах! — воскликнул он, — почему мое ремесло вынуждало меня растрачивать свои таланты! Почему я писал для Народа! Будь я господином своего времени, мои Развязки были бы удачнее, а Интриги — разнообразнее. И если бы я писал только для Знатоков, я бы гораздо меньше опускался до Низкой Комедии». Именно так все эти Великие Люди доказывали свое превосходство — открыто признавая собственные ошибки. По всему увиденному я ясно понял, что Бога Вкуса чрезвычайно трудно удовлетворить, но уж если он любит, то не знает полумер. Я заметил, что те Произведения, которые он критикует наиболее подробно, часто нравятся ему больше всего.

Ни один Автор перед ним не виноват,
Если он постиг Искусство нравиться:
Бог критикует его без гнева,
Но одобряет с истинным упоением.
Мельпомена, являя свои чары,
Приходит представить ему своих Героев.
Бог видит все их недостатки,
Но делает это, проливая слезы.
Несчастен тот, кто всегда лишь Рассуждает
И чье сердце никогда не трепетало!
Бог Вкуса, твой божественный Дворец —
Это обитель, которую он покидает.

Когда пришло время расставаться, Бог обратился к обоим моим Покровителям примерно с такими словами. Вот смысл его речей:

Прощайте, мои самые дорогие Фавориты.
Осыпанные милостями Парнаса,
Не допускайте, чтобы в Париже
Мой Соперник узурпировал мое место.
Я знаю, что перед вашим просвещенным взором
Фальшивый Вкус трепещет и боится показаться.
Если когда-нибудь вы встретите его,
Его будет совсем несложно распознать.
Всегда обремененный излишними украшениями,
Искусственно притворный в своем голосе и лице,
Манерный в своих ухищрениях нравиться
И претенциозный в своих речах,
Он принимает мое имя, мое знамя;
Но обман этот слишком хорошо заметен,
Ведь он всего лишь Сын Искусства,
А я — истинной Природы.

Затем он заговорил с ними о покровительстве, которым все обязаны Изящной Словесности, и о славе, которую она приносит Странам, где процветает, а также тем, кто ее взращивает, и тем, кто ей благоволит. Он воскликнул это с долей того Энтузиазма, которым иногда не пренебрегает, но который всегда умеет сдержать:

Пусть всегда Клермон озаряется
Живым светом моего Закона.
Он, его Сестры, Амуры и я —
Мы рождены от единого корня.
Блистайте на лоне Изящных Искусств,
Славная Молодежь Франции,
Пока громы Марса
Покоятся в тишине.

Брассак, будь всегда моей опорой.
Я сам настроил Лиру под твоими пальцами.
Ты воспеваешь Империю Любви
И сочиняешь в моей собственной.
Кайлус, все Искусства тобой дорожат.

Я направляю твои блестящие Замыслы,
И сами Рафаэли рукоплещут,
Видя себя выгравированными твоими руками.
Юный д'Эстамп, и вы, Сюржер,
Приложите усердные старания
К прекрасным Стихам, что вы изволите сочинять;
И пусть посрамленные Глупцы
Отныне больше не смеют утверждать,
Будто мы отступаем и вырождаемся,
Следуя за Минервой и Фебом.